— Сквам, сквам, — послышалось со дна ямы. Это таранный сквирл утробным голосом жаловался на жизнь.
И откуда-то совсем рядом, чуть ли не от пирамидальных тополей в тридцати метрах, донеслось обнадеживающее:
— Сти.
А Володя знал, что такой звук издают только вожаки стай, которыми теперь являются только исполинские, лошадиные то есть, сквирлы. И если Владимир не успеет включить маяк немедленно, то апокалиптическое чудище — а очень многие всерьез считали, что сквирлы — это и есть железная саранча, предсказанная в Откровении Иоанна Богослова, — преспокойно перескочит ловчую яму и зарежет Владимира, как волк ягненка. Володе абсолютно нечего было противопоставить исполинскому сквирлу. Автомат свой он посеял, а граната у него была противопехотной, осколочной — такой убить лошадиного сквирла еще ни разу не удавалось. От страха Володе показалось, что сердце сжалось в комок и поднялось в горло. Горячий пот не то чтобы выступил, от делового «Сти» в такой близости он буквально заструился по телу. Оставалось скрутить еще не менее пяти проводов. Владимир решил, что если исполинский сквирл действительно идет на зов таранного, то шансов успеть починить маяк очень мало. Если они вообще есть. Володе удалось скрутить всего один провод, как он услышал цоканье ног, напоминающее лошадиное. Владимиру очень не хотелось оглядываться — ведь он и так знал, что увидит. Это уж каждый сам для себя решает, смотреть ли ему в лицо своей смерти или дожидаться не глядя, когда она ударит тебя косой. Кто-то предпочитает, чтобы перед расстрелом ему, как маленькому, завязывали глаза, кто-то не прочь встретиться взглядом со своим палачом. Владимир обернулся и увидел, что на другой стороне рва уже стоит лошадиный сквирл. Его пластинчатый блошиный бок металлически блестел в свете фонаря. Голова, сейчас подтянутая вплотную к туловищу, черепом динозавра в музее палеонтологии разглядывала Владимира пустыми на первый взгляд глазницами, на дне которых маленькими бусинками сияли надежно упрятанные глаза. Укрытый за толстыми стенками черепной коробки мозг чудовища анализировал ситуацию, и Володя отлично сознавал, что существо сейчас просто нащупывает кратчайший способ предать Владимира смерти. Володя решил попытать счастья и, выдернув чеку, швырнул противопехотную фанату в голову чудовища. Однако исполинские сквирлы не напрасно славятся своей проворностью — граната еще только летела, а сквирл гигантской жабой, скрежеща бронированными сочленениями, будто и впрямь был обит железными листами, отскочил метра на три в сторону и с грохотом мягко приземлился на землю на все свои шесть лап. И лишь пару секунд спустя раздался оглушительный — ведь граната упала близко — взрыв, и Владимир услышал затем, как где-то совсем рядом просвистел осколок и ударился о разрушенную кирпичную кладку маяка. Володя и не знал даже, радоваться ли ему, что он остался жив после обреченной заранее на провал попытки сопротивления сквирлу, — он не сомневался, что чудище не оставит его в покое. И действительно — железная саранча, зацокав ножками, вновь подошла к краю ямы и уже не раздумывая прыгнула к Владимиру на островок. И Володя имел возможность увидеть редкое зрелище: прыгающего на него исполинского сквирла. Существа весьма и весьма тяжелые — до восьмисот килограммов, — исполинские сквирлы прыгают редко, обычно они перемещаются способом, более всего напоминающим лошадиный галоп. Сейчас же существо перелетало защитный ров красивым длинным прыжком, и Владимир, отпрянувший от него за кирпичный пенек маяка, лишний раз изумился вольной грации страшилища, вытянувшего на лету шею с зубастой пастью, с растущими в ней отточенными, как бритва, кинжалами зубов. Теперь Владимир был на краю ямы, чудовище же приземлилось, с лязгом и грохотом, на другой стороне островка. Владимир понимал, что у него нет ни малейшего шанса бегать от исполинского сквирла вокруг основания маяка — этот трюк, столь частый в фильмах для детей, не мог бы пройти с существом, чья реакция и скорость многократно превосходят человеческие. Можно было бы попытаться сунуть ему в морду высоковольтный кабель — мелькнула мысль, но это тоже только в кино он оказывается таким гибким и всегда под рукой. Эти же провода отогнуть-то почти невозможно, не то что воспользоваться как оружием. Владимир понял, что единственное, что ему оставалось делать, это спрыгнуть в ловчую яму к таранному сквирлу. Зачем? А в этом случае лошадиный сквирл сможет разделаться с Владимиром, только спустившись туда же. Следовательно, он как минимум поймается — самостоятельно выпрыгнуть из подобной ловушки сквирлы не в состоянии. Спрыгнув вниз, Володя почувствовал, что приземлился весьма успешно, на ноги. Сверху послышалось недовольное «Сквир-р-р» — и секунду спустя за спиной у Володи раздался грохот падения в яму исполинского сквирла. Володя побежал вперед, по влажной от дождей хляби дна ловчей ямы. В том, что он бежал, собственно, смысла никакого уже не было, тем более что он должен был неминуемо наткнуться на сквирла таранного; просто, как всякое живое существо, он пытался хоть немного продлить свою жизнь.
— Ложись! — вдруг донесся до него командный громкий голос.
Владимир послушно упал ничком, закрыв руками голову, лицом в грязь. Малой долей секунды позже прогремел оглушительный взрыв, и Владимиру показалось, будто что-то ударило его в голову изнутри. Отвратительной волной поднялась тошнота, какой-то гул, вибрация, гудение наполнили Володино тело, не давая возможности двигаться. С огромным трудом удалось Володе поднять голову, и первой мыслью было, что погас фонарь на маяке. Но нет — через какую-то муть вибрирующего, живого тумана свет начинал пробиваться к сознанию Володи. И свет, и звук. Звук был такой:
— Руку давай, придурок! Поднимайся, идиот чертов! Руку!
Володя решил послушаться злого настойчивого голоса и попробовал встать, ощущая свое тело удивительно легким, будто наполненным изнутри газом, но в то же время неподъемно-неповоротливым, словно его раздуло втрое против обычного. А еще его так тошнило, что просто не могло не вырвать. И тут Владимир увидел человеческую руку, торчавшую откуда-то сверху. Странно, подумалось вдруг. Рука была живая и тянулась к нему.
— Хватайся же! Ну!!! — приказал тот же голос. Володя опять послушался голоса. Похоже, голос знал, что делать. Володя же абсолютно не знал не только, что надо предпринимать в такой ситуации, когда ты такой легкий изнутри и тебя всего тошнит. Оказывается, надо хвататься за руку, которая тянется к тебе сверху. Надо запомнить, решил Володя. Тем более что ему почему-то сильно не понравился новый звук, который нарастал то ли впереди, то ли за спиной. Володя сейчас, собственно, не мог определить источник ни одного из звуков. Это были тяжелые, могучие шаги. Словно приближался к нему бегемот или носорог. Но мы же не в Африке, подумал Владимир. Хотя кто его знает — сейчас Володя ни в чем не мог быть уверен наверняка. Обо всем знал только голос, а он почему-то молчал.
— Придурок, хватайся, пока он тебя не боднул! Давай, сволочь!
Вот, голос опять был здесь. Голос был очень злым и громким. Он неприятно резонировал во всем теле, вызывая приступ рвоты. Внезапно Володя увидел прямо перед собою, чуть вверху, живую человеческую руку, свешивающуюся вниз, словно сам он сидел в какой-то яме. Зрелище отчего-то казалось знакомым, словно Володя когда-то очень давно видел уже это в далеком-далеком сне. И там, по правилам, надо было схватиться за эту руку. «Зарыли заживо?» — пришла в голову неприятная мысль. А шаги за спиной вдруг стихли, лишь слышалось тяжелое дыхание того африканского носорога. Владимир вновь терял было появившуюся связующую нить всего происходящего. «Если я в могиле, — сквозь заполняющий тело вибрирующий, раздувающий туман стрижом порхнула мысль, — то откуда здесь носорог? Если я в Африке, то почему в могиле?» Володя вновь ничего не понимал.
— Если ты не схватишься за мою руку, ты покойник! Ясно? — уже четко и спокойно, чуть ли не по слогам сказала рука.
Ну теперь все вроде как стало очевидно, если не пытаться понять сразу всего. «Только бы не стошнило сейчас, как-то нехорошо тошнить в могилу, даже если это твоя собственная могила, — решил Владимир. — Надо быстрее ее покинуть». И схватился за руку своими двумя руками, которые были отчего-то ватными и хвататься не хотели. Но они-то молчали, а эта говорила.
